Почти восемь лет назад мне захотелось переехать поближе к дочерям, которые тогда учились в Лестехе и вышли замуж в Екатеринбурге. Теперь живу в Патрушах и совершенно уверена, что это – лучшее место для жизни. Иногда грущу и завидую тем, кто родился здесь или прожил большую часть жизни: их поддерживают родственники и школьные друзья, они знают всех старожилов и могут многое рассказать о прошлом села. Например, что во время войны самолёт Бахчиванджи упал совсем не там, где стоит памятник этому печальному событию. Или что недалеко от старинного пруда был санаторий для раненых и больных бронхолёгочными заболеваниями, и кое-кто из них даже женился на местных женщинах. А однажды уже в советское время пруд спускали и чистили, и народ мешками носил домой щук. И что дома на посёлке строил сам Ельцин… Но потом понимаю, что такая грусть уже бывала – в других местах, по которым судьба провела и тоже наполнила удивительными событиями.
… Мы жили в Белоруссии. И кажется, классе в седьмом я поняла, как нужно писать сочинения о Родине на пятёрку. На следующем уроке учительница читала моё сочинение вслух, а одноклассники слушали мои живописные воспоминания – как мы с папой весело бежали по гладкому берегу Белого моря, подгоняя прутиком велосипедное колесо… Так всё и было, потому что перед отъездом в Белоруссию мы с родителями съездили на родину отца, в Онежский район. Мне было пять лет, и песчаный берег – немногое из того, что я запомнила о Севере. Вот только никогда потом на фотографиях и картинах я не встречала такого ровного берега на холодных северных морях. Думала: что-то не срастается. И только через 50 лет, в родовой деревне минимум семи поколений дедов-прадедов отца, я увидела берег и каменный, и песчаный – во время отлива и прилива. И поняла: камни на берегу это красота в глазах фотографа – шторм, камни, дюны, редкая фактура для любителей динамики, драматизма. А люди там, в противовес морю, уравновешенные и неторопливые, замороженные – как в сказках Писахова.
В 60-ые годы, когда мы переехали в белорусскую деревню, там многое напоминало о жизни «при Польше» и даже «при царе» – жили сельчане всё так же просто и домовито. Меня многое удивляло в их быту – глубокие погреба-ледники, деревянные лари с солёным и копчёным мясом и салом в неотапливаемой хозяйственной части дома, жёсткие домотканые покрывала, скрипка на свадьбе и на купальском гулянии, чистые – редко посещаемые даже хозяевами, – гостиные с вышивкой гладью на всех поверхностях, скромная и однообразная пища – картошка, сало, солёное мясо, капуста и ржаные блины вместо хлеба на завтрак. Начиная с первого класса, я училась в школе с белорусским языком обучения. Первым учителем в начальной школе был мужчина, он учил нас в том числе нотной грамоте, вышивке мережкой и никогда не ругал. Русский язык в качестве предмета начинался во втором классе, и одноклассники, среди которых были белорусы, украинцы, поляки и евреи, справлялись с ним не хуже меня. Об их национальностях я догадалась намного позднее, когда стала вспоминать их фамилии.
Белоруссия стала моей второй родиной, а белорусский язык я до сих пор считаю более выразительным. Удивляюсь иногда, что приходится подбирать русский перевод тому, что пришло в голову при разговоре. (Задумалась сейчас, решила спросить Алису, и она подтвердила, что это так: «Белорусский язык действительно обладает рядом особенностей, которые могут создавать впечатление большей ёмкости по сравнению с русским, … на формирование белорусского языка повлияли говоры древних радимичей, дреговичей, смоленских и полоцких кривичей, а также, возможно, северян, … определённую субстратную роль сыграли говоры балтов – ятвягов, пруссов и др.»). Эта часть жизненного опыта – мягкий и певучий язык, скрипка возле купальского костра, заполненная вышивкой опрятная гостиная, – навсегда в памяти о безопасном и безмятежном детстве.
Повсеместная советская традиция «распределения» после окончания учебных заведений привела меня в Башкирию – совершенно другой мир, где люди выглядели по-иному, одевались ярко, пассажиры в общественном транспорте разговаривали громко, часто на чужом языке, а новые друзья и коллеги сразу же звали в гости – «стать кунаками». Русских людей в нашем городе была почти половина, все остальные (в процентном соотношении по убывающей – татары, чуваши, башкиры, мордва..) тоже были русскоязычными, и проблем с общением никогда не возникало.
Не знаю, почему, но в Стерлитамаке меня многие «признавали за свою» – пытались разговаривать на своём языке тоже, и даже говорили иногда: «Ты, наверное, всё понимаешь, только хитришь и скрываешь». Может быть, есть в моей внешности что-то от всех их, большей частью финно-угорских корней, ведь отец у меня из поморов, а мама – из деревни, которую на Русском Севере основали в 17 веке выходцы из Перми Великой. «Пермяк солёные уши» – дразнили их соседи.
Основательное знакомство с национальностями произошло, когда я стала журналистом районной газеты (которая, кстати, издавалась на русском и татарском языке в качестве второго по численности жителей). Стерлитамакский район в этом смысле – удивительный: степное башкирское население стало разбавляться русскими и татарами начиная с 18 века, и селились переселенцы обычно компактно, поэтому там до сих пор есть деревни (или части деревень – концы, как говорят), жители которых причисляют себя к одной нации. Есть деревни украинские, чувашские, мордовские, татарские, башкирские. Уклад их жизни и язык во многом сохраняются, что, конечно, вызвало интерес и у меня. Я любила ездить в командировки в такие деревни, часто даже по выходным на пригородном транспорте – чтобы не ограничивать себя временем и редакторской машиной. Это были удивительные встречи! В мордовской, деревне, например, познакомилась с учителем местной школы, который создал вокальный ансамбль из девочек и учил их шить куклы и наряды для кукол, одевая их в национальной традиции и часто используя старинные ткани из маминого сундука. В чувашской деревне удалось наблюдать рождественские танцы сургури и угощаться свадебным домашним пивом. А в деревне украинцев в колхозе на наряде (ежедневном утреннем распределении работ) по-украински заговорил и татарин-председатель. В этой же деревне православный храм, уже в наши дни, построил состоятельный башкир (чьи предки жили в этой местности), живущий в Татарстане.
Двадцать лет назад, когда в семье появился интернет, я решила поискать в сети начало своего родословного древа. И на мою удачу, сразу же нашла исследование преподавателя Поморского университета о населении родной деревни отца. Так я узнала шесть мужских имён своих пра-пра-, начиная с 1675 года. И не только мужских: Т. Ф. Мельник расписала всю деревню, начиная с этого года – с именами и фамилиями всех жителей, включая жён с девичьими фамилиями, и историями самых известных земляков. Есть среди наших родственников владельцы рыболовецких артелей и лоцманы, ходившие «в Норвегу», советский полярный лётчик и морской капитан, именем которого названы залив и мыс возле Новой Земли.
В этот же время приехавшая к нам в гости из Тулы пожилая младшая сестра отца дополнила родословное древо своими современниками, с которыми была знакома в детства: после смерти матери её отправили в няньки к родственникам и передавали так из семьи в семью до совершеннолетия. Вдохновившись, я продолжила поиски предков и по линии мамы, и этот процесс захватил не только меня, а всех, кому я сообщила о своём начинании. Сейчас наше общее увлечение развивается, каждый год принося новые находки. Прошлым летом, например, со мной связались пятиюродные братья по линии мамы. Они съездили в её родовую деревню, прислали фотографии могил на кладбище и живых – крёстной матери моей мамы и её молодых родственников.
После выхода на пенсию меня нашел председатель одного колхоза – с просьбой написать книгу о его родной деревне. Я писала её на чувстве глубокой благодарности за подаренное земляками с Севера собственное родословное древо, и книга получилась не хуже моего подарка – с момента переселения нескольких украинских семей в Уфимскую губению до наших дней.
Из Стерлитамака, в Патруши кроме полотна с родословным древом я привезла ещё одно своё интересное занятие – прядение шерсти. Здесь оказалось, что я владею редким методом прядения – на опорном веретене – бытовавшим у кочевых народов, в том числе у башкир. И еще, на моё удивление, это метод не сохранился в нашей части Свердловской области, где триста лет назад здесь жили одни башкиры. В Патрушах, где я стала полноценным волонтером (с регистрацией на всероссийской платформе Добро.р.ф.), мои волонтерские мастер-классы по родословию и прядению стали сейчас самыми популярными.
Избитое выражение «человек мира» для меня наполнено сейчас весомым смыслом: я везде чувствую себя «своей», у меня много родных мест, и хочется, чтобы их стало ещё больше. Мечтаю съездить в Чердынь. После того, как прочла «Сердце Пармы» Алексея Иванова, поняла, каким водным путём шли по северам предки моей мамы в современную Архангельскую область. Очень хочу в Чердынь, чувствую – там тоже мои корешки.
Эльвира Таранова, с. Патруши