С каждым годом все меньше среди нас участников войны и тружеников тыла. На территории Южной сельской администрации осталось восемь фронтовиков, все – в селе Щелкун. В деревнях Аверино, Абрамово, Верхняя Боевка, Никольское, Новоипатово, входящих в состав нашей администрации нет уже ни одного участника войны.
Нынешнее современное поколение не имеет представления, какой великой ценой была одержана эта победа. Участники ВОВ, труженики тыла и мы, дети войны, пережившие все ужасы военного времени, должны рассказать всю правду об этом страшном периоде в жизни страны.
В 1939-м году моего отца Илью Абрамовича призвали на войну с Финляндией, с которой пришел без единого ранения и до 1941-го года работал трактористом. В конце мая 1941-го года, после посевной, всех резервистов призвали в Камышловские Еланские военные лагеря на сорока дневные сборы 22 июня наш отец находился в Елинских лагерях. Воинский эшелон формировался и грузился на станции Камышлов, а резервистов отпустили домой на одни сутки попрощаться с родными. 23 июня мама и мой старший брат Сергей проводили отца на войну. В первые месяцы мы получили от отца три треугольных письма, написанных карандашом. И только в 1943-м году от сослуживца инвалида Неустроева мы узнали правду о судьбе воинской части, в которой служил и погиб отец. Его рассказ я не забуду до последнего часа совей жизни.
На территории Белоруссии воинский эшелон подвергся бомбардировке и обстрелу немецкой авиации. Часть вагонов с продовольствием, оружием и боеприпасами сгорела. Погибло немало солдат и командиров. Уцелевшие командиры быстро собрали солдат, разгрузили эшелон с пушками, лошадьми и боеприпасами и сходу вступили в бой с немецкой воинской частью, которая приближались к станции. Но силы были неравными и наша воинская часть попала в окружение. С большими потерями личного состава воинская часть прорвала вражеское кольцо, но снова попала в окружение уже других частей. Окруженцы съели всех лошадей и пушки тянули на лямках, оружие – немецкие автоматы и гранаты добывали в боях, снимали с убитых немцев. Снарядов было очень мало и поэтому для уничтожения фашистской техники экономили каждый.
Под Витебском остатки нашей части снова прорывали кольцо окружения. Бой был неравный, немцы ураганным артиллерийским огнем накрыли наши позиции. Отец с артиллерийским расчетом из пушки-сорокапятки стрелял по немецким позициям, но на месте их расчета разорвался тяжелый немецкий снаряд. Отца вместе с другими бойцами разнесло на мелкие кусочки. Хоронить было некого – на месте взрыва осталась огромная воронка. Неустроеву в этом бою оторвало левую руку. Остатки воинской части прорвали окружение и соединились с частями Красной армии.
На запрос мамы из архива прислали справку, что Белошейкин Илья Абрамович пропал без вести пропадали не только воинские подразделения и отдельные солдаты, но и целые армии.
Наша мама Елизавета Прохоровна до конца жизни не верила, что отец погиб и умерла вдовой в 1998-м году в возрасте 90 лет.
За четыре года войны с территории Кочневского сельского совета, где мы жили, ушли на фронт полторы тысячи человек. У каждого остались жены с тремя, четырьмя, пятью и больше детьми. С войны вернулись 35 человек, в настоящее время в живых не осталось ни одного. Вечная память моим родным и землякам, отдавшим жизни за свободу нашей Родины.
Война почти полностью обезглавила мою многочисленную родню. С маминой стороны погибли на фронтах родной брат Николай Прохорович, сродные братья Тимофей Григорьевич Белошейин, Иван Петрович Белошейкин у всех дома остались по три ребенка. Со стороны отца погиб сродный брат Василий Ильич, у тети Ульяны осталось пятеро детей. В 1941-м и в 1942-м годах почтальонка Акулина Петровна почти ежедневно приносила по пять-шесть и более похоронок.
В нашем колхозе «Красный борец» остались двое мужчин – наш дедушка Павел Осипович в возрасте 70 лет и мамин дядя, дедушка Григорий Максимович в возрасте 65 лет. Остальные члены колхоза – женщины, подростки и малые дети. Наши старшие братья и сестры 30. 31 и 32 годов рождения до войны закончили начальную школу и в возрасте 12 и 13 лет работали, заменив ушедших на войну отцов и старших братьев. Они весь световой день ходили за рычагами конных плугов, а потом боронили пахоту конными боронами и нас 4-5-летних пацанов наши мамы сидели верхом на лошадей, запряженных в бороны, показывая нам, как надо боронить землю. В обед нас снимали с лошадей и кормили похлебкой из крапивы и других трав. Лошадей распрягали и отпускали и щипать траву. После обеда мамы снова запрягали лошадей в бороны и садили нас верхом. После посевной в первых числах июня мы пахали свои огороды.
Все колхозники работали за «трудодень», который составлял 100 соток, а ниш детские сотки плюсовали к трудодням матерей. На заработанные мамой и старшим братом Сергеем трудодни после уборки начисляли по двести граммов зерна на трудодень. В результате за весь проработанный год наша семья получала шесть мешков зерна, два мешка пшеницы, 2 ржи и 2 овса. Зерно мололи на мельнице, эту муку нужно было растянуть на весь год. Чистого из муки хлеба мы естественно не ели. В квашню добавляли обычно тертый картофель, морковку и свеклу. Муку, овощей и картошки хватало до конца марта. С апреля колхозники переходили на подножный корм, собирали на колхозных картофельных полях мерзлую и гнилую картошку и пекли из нее лепешки, копили и ели саранки, молодые побеги сосенок (пестики), молодые шишки сосен, крупянки, зорили сорочь и вороньи гнезда и пили их яйца, ели похлебку из крапивы и щавеля, лепешки из крапивы и семян лебеды и клеверной мякины. Ели все, что росло в наших лесах: пучки, пиканы, кислицу, а летом ягоды и грибы. Таким было наше питание не только в военные, но и в послевоенные годы. Для того чтобы заплатить денежный налог за облигации, купить мыла, соли, спичек и материалу на рубашонки детям, все колхозники на своих огородах садили табак. После вызревания табак сушили. Рубили в деревянных корытцах и продавали стаканами на рынке. Табак в военные и послевоенные годы был дефицитным товаром и за него неплохо платили. Большую часть молока от своих коров надо было сдавать на молокозавод государству, совершенно бесплатно и детям молока оставалось очень мало.
От непосильного тяжелого труда, постоянной усталости и недоедания (хронического голода) женщины часто падали в голодные обмороки. Мы с сестренкой падали маме на грудь, рыдали и кричали: «Мама, не умирай». Не могу без слез вспоминать это.
Мне до сих пор, непонятно, сколько часов спала наша мама. В деревню с поля или с покоса уезжала после заката солнца, в сумерках управлялась со своим хозяйством, на рассеете шла в свой огород или покос в двух километрах от деревни .скашивала травы на копну сена, доила корову и сдавала молоко на молзавод и с восходом солнца снова ехала на колхозные работы.
(Окончанием в следующем номере).
И. Белошейкин, с. Щелкун